Коньяк и ананасы

 

  • Обязательно нужно поцеловать под фонарем? – и тут же ее улыбка, тут же искорки в глазах, которые тоже смеялись, плясали, набегая одна на другую, и плюхались обратно в зелень ее глаз.
  • Другого места нет? – и чуть с паузой, — понравилось?

Анечка, Анюта, Юта, Юточка! В такие минуты я кажусь себе великаном, втягивающим в себя все это меня окружающее и распирающее до ощущения всемогущества и яркого удовольствия. Я, как шар горящего фонаря высоко в небе, льющий вниз на землю яркий неназойливый свет и радующийся этому.

Мы вдруг одновременно судорожно втягиваем в себя запахи осеннего ночного воздуха, задерживаем дыхание – кто дольше? – выдыхаем, поддаваясь друг другу, и смеемся дальше просто от того, что хочется смеяться, убегаем от смутившегося фонаря и снова целуемся, иногда переступая какую-то грань. И вот я чувствую судорогу ее пальцев на куртке, слышу мягкий стон ее губ. Она резко отстраняется, запрокидывая голову, упирается мне в грудь. Потом ее голова падает мне на плечо. Успокаивается.

В голове крутилась придуманная в такие моменты фраза: «Мир сузился до ее губ, мир сузился до ее губ», и как-то отражала мое состояние. Представлялась воронка черной дыры необъятного звездного пространства. Вот. Еще все на месте. А теперь понеслось, покатилось, завертелось, убыстряясь!

Я молчу, она говорит. Не вслушиваюсь. Ощущаю ее в себе. Аня, как странно чувствовать биение двух сердец! Обнимаю ее голову, лежащую у меня на плече, целую в затылок, в волосы, просто провожу губами у виска.

Непроизвольно мысленно отдаляю ее. Она вся передо мной, ее видно всю. Она тянется ко мне, не шевельнувшись. Я чувствую, как она потянулась ко мне. Еще секунду выдерживает, потом тонет. В чем она тонет? Мне кажется, тишина ее оглушает. Белый шум лавиной превращается в грохот. Горный поток накрывает с головой, и так хочется глотнуть воздуха!

Глоток? Аня! Смотрю в ее потемневшие глаза. Какое глубокое наслаждение! Понимает ли где она сейчас? И это еще только от поцелуя. Мои руки только на плечах и талии. Я вздрагиваю внутри, переворачиваюсь, дрожу, незнакомо ощущаю себя причиной наслаждения. И наслаждаюсь этим.

Мы уже на остановке троллейбуса. За спиной ее шестнадцатиэтажка. Или – или. Она колеблется, я молчу. Мои руки снова только на плечах и талии.

  • Ты хочешь спать? – дурацкий вопрос.
  • В такую ночь?

Тут я подумал, что ночь на самом деле чудная, что еще прелестнее ее кожа, что она, сама того не замечая, теребит двумя пальцами мою вторую пуговицу на рубашке. И, что, когда я привожу ее на машине, все значительно проще…

  • Зайдем к тебе? – задаю я еще один дурацкий вопрос.

Подошел мой троллейбус. Прямо за остановкой ее дом, ее квартира на седьмом этаже. Почти материально ощущается выбор варианта со всем дальнейшим возможным развитием, вопросами потом. Себе? Ей? Слезами радости и боли. Не предскажешь.

Загрохотали на пустой улице сначала открывающиеся, потом закрывающиеся двери. Троллейбус запел током, набирая ход. Я благодарно ткнулся ей в щеку. Такая болтунишка, она уже несколько минут молчит. Ее сомнения материализуются, но вспугнуть тепло так не хочется. Грохот закрывающихся дверей решил все за нас. Оцепенение. Двигаться не хотелось. Казалось, теряется какое-то равновесие, найденное вдруг и ткнувшееся в ладушку, как щенок. Мелькнул испуг в ее глазах или это серьезность. Боязнь не совладать с собой и опять дотронуться до боли. В темноте ее комнаты под фонограмму японцев в перерыве между ананасовыми дольками, зеленым чаем с привкусом самодельного коньяка из зеленой кожуры грецких орехов. Памятный разговор о «цепях», удерживающих ее на узком карнизе между взлетом и падением. Каждый раз звук этих цепей при падении на землю пугал окружающее, заставлял его биться в кровь, раня об острое и кровоточа. Испанская инквизиция! Почти.

Аня, твой чай сладок и душист. А ананасовый привкус не позволяет все смешивать: твои губы, грецкий орех, крепость сладости, сладость крепости. Поучи меня целоваться.

  • Поучи меня целоваться! – это я вслух.

Милая Анюта, твой маленький язычок во время поцелуя выделывал странные фантастические вещи!

  • Юта, поучи меня целоваться. Поучишь? – повторяю.

Смеется, она уже смеется. Молчит. Темнит глазами. Смотрит. Ждет моего еще одного шага навстречу.

  • Поучишь? – шепчу уже близко.

Не выдерживает.

  • Ты знаешь… – как-то очень серьезно начинает она. – Конечно! – и улыбнувшись, продолжает о поцелуях во всей красе. Что, где, когда, как.

Я отвлекся. Смотрю на ее губы, такие подвижные, пухлые, чуть схваченные помадой. Почувствовал легкий запах клубники или хотел почувствовать. Интересно движутся мысли! Только что думал о губах, загорелой шейке с завитком русых волос на ней, наверное, щекочущим кожу, о точеном ушке. А сейчас: уснули ли ее родные там, на седьмом. А то вдруг: как это – шум города всегда слышится отдаленным? Где-то там.

До не знаю чего, захотелось в маленькую Анину комнату с зеленым глазом кассетного магнитофона и с окном, самым светлым пятном в обнимающей темноте, когда потушен свет.

Вспомнилось: она на фоне этого, пестрящего огнями города, окна. Блеснувшие ожиданием глаза. И тут же мои руки не только на плечах. Мгновенный ее испуг – всегда! Потом жажда, потом барьер на некоторое время. И «испанская инквизиция» внутри. И я один. А за окном мир, философски наплывают огни, чудится уже заползающая на свое законное место грусть. Поворачиваюсь в черноту комнаты. Хочется включить свет. Но ее руки…

Аня открывает дверь ключом почти бесшумно. Обняло тепло, усилился запах ее духов, обострился слух. Невольно замерли после обратного щелчка замка. Темно, тихо. Только шум холодильника на кухне. Прокрадываемся в комнату – сначала я. И сразу, как к своему старому знакомому, к окну. Постепенно суета и сердцебиение скрадывается неподвижностью и огромностью города. Шума нет. Мертвая тишина.

Появилась Аня. Тишина преобразилась, зашелестела. Я повернулся к ней. Сейчас тишина будет двигаться – загорится зеленый огонек, заполнится движение музыкой, – в такт музыки испуганной птицей взлетит, заметается вокруг нас и с первым словом исчезнет:

  • Я приготовлю чай. Подождешь?
  • Конечно.
  • С нашим коньяком?
  • Да… и с ананасовым привкусом.

В темноте я угадывал ее улыбку.

 

1980, 1999 год

С Рождеством Христовым!
Со Старым Новым Годом!
close
advs