Бледно-голубое

 

Долго смотрю сквозь. Очертания дней будущей юности проглядывают сквозь туман набежавших слез. Гипноз прошлого.

Ярко вспыхивает зарево красного полотнища. «Орленок» или «Зарница». Наше поколение любило играть в войну. Татьяна на траве. На ее переносице стрекоза. Где-то крики «ура», где-то звуки холостых выстрелов, грохот взрывпакетов. Лето. Солнце. Я смотрю ей в глаза…

Глаза у нее закрыты, в уголках рта дрожит улыбка, ожидание улыбки. Я стою, специально загораживая солнце. Перешитая армейская форма некрасиво обтягивает мое худое тело. Незнакомо бьется сердце, когда я смотрю на изящно скрещенные ее голые ноги, на волнистую завитушку, выбившуюся из-под пилотки, надвинутой на глаза, на бугорки грудей, казалось, специально туго обтянутые гимнастеркой – пуговицы того и гляди могли расстегнуться и она невозмутимо, плавно двигая пальцами, долго(!) застегивала бы их, а я бы видел блеснувший белой материей лифчик или загоревшую заповедную кожу.

Сколько мне было лет? Бледно-голубые годы, ранимые души, дерзкие сердца, спокойные руки, бушующие головы, опрометчивые поступки.

А вот еще. Я мучаюсь. Школьная столовая, но вечером, в субботу. Это уже не столовая, а полумрак с музыкой. Уже пары. Уже шепоток на ушко. Уже осязание вспотевшей рукой ее тела. Жгуче обидно ощущать себя одиноким в такие минуты. Я одинок. Я самый одинокий. Я кажусь себе таким.

Мучаюсь: не могу решиться встать и пригласить ее, покорявшую наши сердца, самую красивую девочку школы. Почему самую? Почему избалованную? Почему ее? А нужно всего лишь встать и пройти десять метров…

Опять она с другим. Вижу смеющиеся глаза, русые волосы «под Францию», очень короткую, желтую вязаную юбку и ноги. Именно ноги и то место, где заканчивается юбка и начинаются ноги, блестит, ловит отраженные наши взгляды. И эти взгляды боятся до умопомрачения увидеть все то, что выше.

А мечты. Следуя тому, что все уже спят со всеми, и один ты еще живешь дикарем, а в мыслях даешь волю своей ненасытной фантазии, разнузданность которой тебя ослепляла, и ты глох ко всему, терял реальность, бродил впотьмах и лабиринтах чувств, нереальных, неконтролируемых разумом.

Если бы тогда полюбить! Или сохраниться таким до сих пор.

Я, все-таки, пригласил ее на танец.

  • Разреши тебя пригласить! – и зачем-то кивнул головой, застыл, замурованный в боязнь отказа.
  • Валерка, какой ты смешной, — хитринки, смешинки, чертинки в ее глазах, и этот легкий смех… смех, больно бьющий по глазам.

Я вышел на улицу. Кого я ругал в ту ночь? Сколько километров я прошел по берегу озера? Кем и где я только не был. Я любил? Я страдал. Плакал. От обиды, от желания избавиться от накопленного. Смотрел в мутную воду, думал о будущем, становился мстителем, сокрушал девчоночьи сердца и бросал их, уходил и оборачивался – искал их глаза и ждал слез. Их слез по мне. И мне казалось, что они не плачут, а смеются. Они издевались над моими чувствами. Но я заставлю их плакать, достигну совершенства в чертовой науке покорять. И поведу счет.

Но было все по-другому. Плакал я. Искал встречи я. Любил я. Страдал тоже я. И я состоялся.

Тем же летом я познал таинство гармонии женского тела. Увидел в реальности то, на что не хватало вымысла в мечтах.

Ночь. Озеро. Плеск дождя. Охота за тоской. Я тихо шел по берегу озера. Как прожектором, по глазам бьет на фоне черного куста белизна девичьего тела. Высвечиваются желтая юбка и белая блузка на песке. Очень долго я не мог пошевелить даже пальцем. Красота всего того, что я видел, совершенствуя, переделывала, кромсала, создавала меня, рождала что-то новое, несуществующее в природе.

Когда она оделась, я пошевелился, но дождь заглушил мой шорох. Еще через минуту все пропало, почернело, слилось с небом, с озером, со мной. Я закрыл глаза. Сел на песок. Балласт прекрасного давил, требовал выхода, не пускал на поверхность, не давал жить.

Я заболел гриппом. Два дня лежал в бреду, искал сравнений, сопоставлений и не находил.

Миллиметровка времени превращается в толстые прутья и не пускает дальше, но я продираюсь. Кровят ссадины, но я упрям, я добьюсь своего.

Худой, маленький, с горящими глазами и дрожащими губами говорю Ей слова:

  • Я видел тебя на озере.

Проходит вечность вздоха, опускания и поднимания ресниц.

  • Я знала это.
  • Откуда?
  • Ты проявился как фотобумага в проявителе на посветлевшем небе.
  • Я боялся тебя потревожить.
  • Я боялась тебя испугать. Ты бы умер.
  • Тебе не было стыдно?
  • Я не думала об этом.

Обратно через искривленное пространство и спрессованное время. Чтоб до всего до этого! Узнать, что ты никогда не коснешься того места, где заканчивается желтая юбка и начинается матово-бликовая кожа.

Но это было. Близко, в реальности. В бесстыдстве происходящего.

 

Без времени…