Апельсин

 

Я шел по улице Сумской. Шел и по своему обыкновению всматривался в лица идущих навстречу. Думал о преобладании лиц неправильных, несимметричных, помятых, не красивых. Может быть потому, что было около часа дня в воскресение?

Почему не светятся глаза, спрашивал себя, связано ли это с условиями жизни, с качеством жизни? И сам отвечал: да, связано. Гармония не появляется там, где тяжело, безысходно, где разруха, тупость и грязь культивировались в течение семидесяти лет. Почему человек не понимает ущербность своего наносного внешнего «я» и не пытается сбросить эту шелуху, освободив себя настоящего, дав свободно дышать своей душе? Потому что ценности такие у нашего все еще пока социалистического общества, ценности, вскормленные нам с молоком матери, освобождаться от которых нам придется еще не одно десятилетие. Не свободны мы. Даже внутри себя. И внутренний наш слепок накладывается на нашу внешность.

Почему человек не может быть одновременно и красивым, и умным? И даже если это присутствует, то обязательно есть нравственное уродство, злость на весь мир, не доброта. Да, в свободной стране все еще не свободны мы. Поэтому, скорее всего и не улыбаемся.

Шел быстро, быстро текла мысль. Подсознательно надеялся найти «светлое пятно совершенства». Очень хотелось увидеть Чувство Вкуса. Это видно сразу: одежда, волосы, сочетающийся с окружающим и с глазами цвет, походка, спутник, и уже потом, довершая все, наслаиваясь и закручивая, оттеняя окружающее, запах. И акцентирующие образ мелочи. Поворот головы при ответе. Сдержанно ласковая улыбка ко всем и специально созданная – к нему. А вот и голос: негромкий, чуть схваченный обручем томности. И во всем неброская эротичность и яркая способность привлекать взгляды даже в темноте.

Не находил. Даже если и одежда есть, и эротичность, и спутник подходящий, и аромат, хоть и назойлив, но изыскан. А глаз нет. Нет индивидуальности. Нет изюминки. Глаза. Нет в них естественности, нет игры, нет улыбки без губ. Потеряны глаза. А нет глаз – нет и души.

И черт меня дернул зайти в комплекс кафешек и баров, расположенных под театром оперы и балета. Что-то тянуло меня туда. Обошел первый этаж, одно кафе, ресторан, бар, еще бар. Спустился вниз, в охотничий бар.

И, точно!

Лицо. Она ни разу не встретилась со мной взглядом, очень близко, но не в глаза. Я стоял за ними в очереди. Смотрел: профиль, глаза, губы, улыбка. Они были вдвоем, но вторую я не видел, ее не было… почти. Они разговаривали о какой-то «способности видеть окружающее с помощью третьего глаза», а потом о «вчерашней вечеринке и влияния случая на личную жизнь».

А потом…

Светло-бирюзовый свитер «не по размеру», брюки свободного покроя, подчеркивающие ловящую взгляды линию бедер и ног, высоко охватывающие талию. И цвет, очень близкий к бирюзовому, с примесью голубого.

Волосы…

Если бы распустить, они были бы длинными, уложены и заколоты сзади странной и красивой своей странностью заколкой, похожей на большую, состоявшую из множества блестящих камушков-бусинок, бабочку.

Лицо, шея, рука. Открытая шея и линия вплоть до указательного пальца. Я не помню косметики, ее практически не было или она была очень качественной и дорогой. Я был поражен совершенством линии бровей, носа, губ, подбородка и не мог рассматривать все это по отдельности. Рушилась гармония! Все сочеталось друг с другом и продолжалось. И, конечно же, глаза: большие, огромные, зеленые. Может, она меня берегла, не давая попасть внутрь и, захлебнувшись, пойти на дно.

Они взяли горшочки с домашней говядиной, грибки, салат, напитки и сели за столик. Я наблюдал за ними. Конечно, она заметила мое внимание и заметила уже давно. Два раза она коснулась меня в очереди локтем, хотя места для прохода было предостаточно. За столиком ее поведение немного изменилось: стали резче движения, громче голос, появился смех. Боясь потерять что-то, я отвернулся и решил поиграть в «безразличие». Беру говядину в горшочке, напиток и… апельсин, большой, ярко-оранжевый, с капельками воды и запахом предполагаемого вкуса. Сажусь так, чтобы мог видеть ее, не поворачивая головы, а она должна была бы повернуться, чтобы посмотреть. Снимаю свитер, не отводя глаз от ее профиля. Рубашка голубая, почти светлая, с синим свободно повязанным галстуком. Сочетание бирюзово-голубого с моим ярким одноцветным пятном и ярко-оранжевым апельсином будет у нее постоянно в боковом зрении, а когда к этому прибавится и запах…

Я чистил апельсин.

И она поворачивает ко мне свою прекрасную головку и, не встречаясь взглядом, но рядом с моим, долго, секунд тридцать, смотрит на меня. Такая себе провокация в ответ. Я заворожен и смотрю… смотрю… прямо ей в глаза, а они убегают, утекают, исчезают, не ловятся.

  • Так хочется апельсинчика, — говорит подружке. – Может купить?
  • Давай купим, — соглашается та.

Тут я второй раз попадаю на «такую себе провокацию в ответ», встаю и подхожу к их столику, разворачиваю, очищая оставшуюся половину апельсина, и предлагаю на ладони эту апельсиновую раскрытую розу. Дольки, отделились одна от другой, и держались только у основания, были близки к падению.

Здесь она посмотрела первый раз мне в глаза, взяла дольку, медленно поднесла к губам, прикоснулась, наслаждаясь запахом, и, прикрыв глаза, откусила чуть. На нижней губе осталась капля, и она ее слизнула языком. Вторая половинка была съедена по-другому: быстро, наращивая вкусовые ощущения.

  • Еще одну дольку… можно? Как же вкусно!

Я сел на стул рядом, не спрашивая. Они ели мой апельсин, а я ощущал его вкус.

Присутствуя на земле, мы были вне земли. Я пил ее губы, смотрел в ее глаза, безумные глаза. Ощущал прильнувшее бедро. Казалось, что нас мучила жажда несколько дней. Ласковость ее пальцев заставляла прислушиваться к их движению, по шее, по плечам, по спине. Иногда у нее сбивалось дыхание, задерживалось, потом бежало, учащаясь, переходя в тихий-тихий шепот. Мои руки замирали и повторяли движение, насыщая его. Руки, натыкаясь друг на друга, сплетаясь, расплетаясь, забирались под одежду, замирали, ждали, бесились.

Потом мы сидели на скамейке. Было уже темно. Высоко вверху шумели кроны деревьев центрального городского парка. Как-то аккуратно освещал нас низкий парковый фонарь. Редкие гуляющие прохожие медленно плыли мимо и стекались куда-то к центру парка, где звучала музыка. Она склонила голову мне на плечо и выдохнула:

  • Как будто знаю тебя сто лет.

 

1982, 1997 год