Шепот

 

Открывая дверь на улицу и выходя на крыльцо Головного офиса, я еще не поймал свое настроение, то настроение, которое будет тянуться всю эту неделю. Бессмысленный разговор с Генеральным, остатком которого в голове саднила чудная фраза о «нецелесообразности беспокойных встреч этой осенью», еще шифровался смыслом, вложенным в мой, не выспавшийся после вчерашнего, мозг. Может быть, шеф говорил о том, что его встречи в этот раз будут спокойными или подчеркивал особенность осени пагубно влиять на наши высосанные работой души. Сложно сказать. Когда пусто внутри и хочется спать, мозг выстраивает очень сложные конструкции из совершенно простых и понятных мыслей, словно хочет кого-то обмануть. Или оправдать. Эгоист.

«Да не все ли равно, — думал я, выходя на высокое крыльцо с анодированными поручнями по периметру и с восхитительным видом на Днепр справа и исполинское пирамидальное зеркальное здание, отражающее солнечные лучи, слева. – Главное то, что теперь только и остается стоять, вцепившись в холодный поручень, и отрешенно смотреть на всю эту красоту».

В голове прокручивались события последних двух дней. Они были похожи на бегущие барашки волн, закручивающиеся в себя, и не видящие растущее впереди вертикальное гранитно-бетонное чудище берега, которое разнесет их в мельчайшие брызги. И их уже не собрать, как ни старайся.

Пусто, и рядом с пустотой начинает где-то там внутри формироваться, вырисовываться злость. Злость ни на кого, ни на что. Злость на берег, холодный гранитно-бетонный, которому все равно. Потому, что после его волны с веселящимися барашками-мыслями будет следующая, и еще одна, и еще. Обиды на берег не было. Поэтому я стал волной, отхлынувшей, но уже без барашков, без пены, без всего.

Надежды на хороший отдых после  напряженного труда не осталось. Купленные билеты в Прагу придется сдать. Алину, которая ждет в этой чертовой Праге, придётся расстроить. А себя придется… успокоить. Логикой. Шеф не дал обещанный недельный отпуск за результат – выигранный тендер. Потому что у выигранного тендера оказалось два победителя, для которых организовали «продолжение банкета». С понедельника начнется «марлезонский балет», то есть, будет его второй акт, и все мы, увы, на этот второй акт приглашены. Обидно, если учесть, что особенно в последние дни все мы держались только на перспективе пражских каникул…

Стоять на крыльце, взявшись за уже согревшиеся поручни, было приятно. Просто стоять было приятно. Гонка последних дней оказалась настоящим стрессом с двадцатичасовым рабочим днем, а на финише только усталость и полнейшее ощущение того, что тобой попользовались. Теперь оставалось стоять, зажмурившись от выскользнувшего из-за туч яркого феерически-осеннего солнца, прикрыв глаза и подставив ему лицо. Становилось тепло и гулко. Прибежали звуки окружающего: поезд метро, шум проспекта, ниспадающий поток ветра и шорох листвы рядом… хлопнувшая позади входная дверь,  слова.

  • Да не хочу я здесь оставаться! Только прогреем моторчик и вперед. Все пить будут, а я как левый, – жди окончания! Ха…

Я узнал Владимира, одного из менеджеров от партнеров из соседней с нами области. Я повернулся к выходящим из здания, облокотившись о теплые поручни.

  • Ты только о себе думаешь, а я голодная, — говорила Марина, стройный маркетолог с короткой стрижкой и поджатыми губками, — и я так домой не поеду.
  • Оставайся. Может быть, ты еще и в Крым этот холодный поедешь? Оставайся! Билетики же у тебя? Утречком на самолетик, чудо! – саркастически улыбается Володя и подходит. – Ну что? Надули? Они думают, что Прага и Крым – это одно и тоже. Впрочем, следовало ожидать подмены – провальный сезон. Никаких продаж. Какой маркетинг – такие продажи. Никакой кусок в горло не полезет… крокодилы. А ты куда?
  • Домой. Поезд в восемнадцать. Или самолет завтра утром.

Марина подошла, недовольная, кусая губы. Она была похожа на девочку, лишенную сладкого не понятно за что.

  • Не, а мы сейчас только моторчик прогреем и помчимся. Мариночка, ну не дуйся. По дороге покушаем, я знаю местечко. Ну не могу я там веселиться! Не понимаешь?! И крымский воздух осенью мне вреден, особенно после такого…
  • Поехали, – как-то быстро соглашается Марина и обращается ко мне, – может с нами?
  • Слушай, точно. Что ты будешь ждать? – Володя улыбнулся с прищуром. – Завезем. Полторы сотни километров крюк – не проблема. По сравнению с тысячей. Спать будешь дома.

От возможности уехать прямо сейчас затеплилось хорошее настроение. Оставаться не хотелось совершенно. Из состояния «некуда идти» спасет только движение, пусть назад, пусть с грустно летящим пейзажиком за окном. Я знал, что ребята приехали на черном «паджеро», что приехали втроем, и захотелось вдруг отключиться на заднем левом сидении под шорох колес и приглушенную музыку любимого «Високосного года».

  • Для меня это лучшее из того, что предложено судьбой. Спасибо. – Мой голодный и усталый мозг продолжал изощряться в структурировании простого в сложное.

Володя помахал ключиками и, сделав знак «все будет хорошо», поспешил к машине.

  • А где ваш третий? – спросил я.
  • Игорек там перышки распушил, для него любой банкет, как полет в неизведанное, — усмехнулась Марина. — И вряд ли это закончится для него сегодня, и хорошо. Что офис, что Крым, что Прага. Главное, чтобы рядом было это… место воплощения его талантов.
  • Сарказм – холодное чувство. Ревнуешь?
  • Надоело, Валера. У него мысли, по-моему, забыли куда ходить, кроме как по кругу: поел, выпил, отымел… поел, выпил…

Подъехал джип, урча и покачиваясь, мягко принял нас в себя, и так же мягко выбежал с территории Головного офиса.

* * *

Remix «Алая Талая» Фадеева закрутился внутри салона. Володя умел вести машину, почти сразу вышел на крейсерскую скорость, пронесся через мост-развязку, быстро перестроился в крайнюю левую и…

Я откинулся на странно чуткую теплую кожу, почти как Стинг в «Desert Rose», только у левого окна, и прикрыл глаза. Ритм «алой талой» нарастал вместе со скоростью машины. Было чудное состояние: как будто я куда-то лез, карабкался, стремился, а потом что-то произошло, последнее движение оказалось не правильным, не выверенным, не тем, которое смогло бы стать завершением пути. Хватило легкого встречного противодействия, чтобы сидеть сейчас и сквозь прикрытые глаза рассматривать несущуюся навстречу нереальность. Да, это было похоже почти на падение, на движение вниз, обратно, без сопротивления, без иллюстраций, без запоминания.

Справа от меня, сняв обувь и поджав под себя ноги, сидела Марина, потягивая из маленькой бутылочки джин-тоник. Володя что-то буркнул. А потом сказал громче:

  • Я так усну. Эти индийские напевы. И вы молчите…
  • Арабские.

Но говорить не хотелось.

  • Хочешь кофе? У нас же осталось. — Марина достала из сумки термос, налила дымящийся кофе Володе, потом спросила у меня, — будешь?

Я покачал головой, «индийско-арабские напевы» мне нравились, расслабляли. И я уснул.

 

* * *

 

  • А мы едем в Крым.

Уже заметно стемнело, ярко горела приборная доска в обступившей тьме. Скорость не уменьшилась. Проносились встречные, оставались позади, казалось, стоящие попутные. Фадеев все еще уверял, что «он не верит ее глазам», потом началось содранное со Стинга начало, все как-то сдвинулось, сократилось, заперебиралось. Опять нарастание темпа.

  • Куда мы едем? – переспросил я.
  • Мы тут решили тебя не будить.
  • Ну и?
  • Игорек звонил. Они уже летят самолетом. Нас позвали.
  • А что изменилось? Они же утром собирались лететь?
  • Ничего. Грустно стало. Оказался какой-то чартер попутный. Кстати, он сказал, что тебя тоже ждут.

Странно. Ни сожаления, ни радости, ни-че-го. Как будто все равно куда ехать.

  • Сколько уже едем?
  • Четыре часа, — сказала Марина, до сих пор молчавшая.
  • Вы же кушать хотели.
  • Теперь не хотим. Бутерброды, кофе есть. Вот скотч есть. Будешь?

Глоток обжог, второй. «Темнота накидывалась темной полупрозрачной шалью, перечеркивалась яркими огнями, вскрикивала и взлетала чуть вверх, но потом снова опускалась: медленно и осторожно…». Откуда это? Ощущение теплоты и первой волны опьянения обострили ощущения, слух. Фадеев вращал все по кругу: «Лети за мной… вперед… назад… и пой» Все-таки, под него хорошо спать, особенно когда он приглушен.

  • Марин, давай этого, стонущего снимем? – Видно не в первый раз произнес Володя. – Можно даже твоего Стинга. Хотя тоже, не для меня. «Високосный год» давай? А?
  • Не трогай. Пусть.

И ни движения, ни попытки возразить. Да, «Високосный» — это уже другое настроение. Совсем.

Ощутил прильнувшую к моему плечу голову Марины, блеснувшие в темноте её глаза и уже более удобно устроившуюся, обнявшую. Всегда вдруг возникающая доверчивость женщины дает мне возможность никогда не отказываться дарить в этой жизни: свои мысли, свои ощущения, свои прикосновения. Даже сейчас, оберегая якобы сон Марины, я думал не о себе. Так привычнее.

 

* * *

Стоя на пирсе, на самом краю, далеко убегающем в море и пропадающем в волнах и брызгах, когда слова позади стоящего пропадают в шуме волн и свисте ветра; когда соленые брызги не кажутся мокрыми, а только холодными; когда кажется, что летишь не опираясь даже на воздух; когда сигаретный дым ощущается инородным и сигарета гаснет сама по себе; когда… когда кажется, что восторг – это только начальная степень наслаждения состоянием…

…я не понимал, почему мне вчера не хотелось в Крым.

С Рождеством Христовым!
Со Старым Новым Годом!
close
advs