Ревность — причина

 

  • Да. Было непросто. И достаточно странно, – говорила она, пробегая мимо. – Ты можешь представить меня почти в первом ряду сопротивления? Почему их я задеваю, этих женщин? Ведь мне никто почти не нужен, неужели они этого не понимают?
  • Я тебе потом отвечу. Я знаю, почему. Пока, до встречи.

(Из диалога впопыхах)

 

Полосками живет лунный свет из окна. Он указывает путь из комнаты тому, кто заблудился ночью в почти стандартном европейском отеле, с его привычным стандартным уютом почти в центре Европы, в которой, казалось бы, заблудиться уже не возможно. Стандартность отеля была деланной, напускной – подчеркнутый эротизм классического оттенка опоясывал все вокруг. Куда ни посмотри, что-то оттеняло обыденность: картина, средневекового истязания женской фигуры с улыбкой во все лицо, светильники бра, смотрящие в потолок, приглушенная музыка отовсюду, с придыханием и томностью специально подобранной поэтики, горничные в кофточках, чуть прикрывающих пупок, и обтягивающих брюках бирюзового цвета, и их похожие взгляды с внутренней улыбкой и сдержанные голоса, рождающие особое настроение, и ковер, везде ковер, скрадывающий шаги. Поэтому я заблудился. Пока был один.

Мы шли по коридору гостиницы. При встрече мы всегда выбирали, причем непроизвольно, искусственное настроение «свободно-выращенных междометийных форм», дающее право на любую неточность, любую ошибку. Эти формы и рождали сложность первых минут. Она словно появлялась из воздуха, продиралась в легкие, селилась в голове. Раздражение было как результат, как защитная реакция на осознание.

Как всегда, она не выдерживала первая:

  • Возлюби ближнего своего, как себя. Как там было дальше? – сказала она тихо, четко проговаривая и без того лаконичные слова. – Что приоритетно? Мне кажется, что человек зол, когда собой недоволен, не любит себя. Меня просто пугают злые женщины.

Я молчу. Скажешь что-нибудь, вызовешь «персонифицированное раздражение». Не спешить, пусть развеется осознание, а вслед за ним, раздражение.

  • Да-да, да-да-да, да-да-да-да, да-да! – вот и повышенные нотки, которые почувствовав свою неестественность в «храме эротики», погасились улыбкой, вдруг неизвестно откуда появившейся на ее губах, а главное в глазах.

Легко обняв за плечи, сделал вид, что глубоко разделяю все негодование в адрес и без адреса, наклонившись, на секунду коснулся губами уха и волос. Знакомый запах, пугающий всегда неуловимой скоростью притяжения: еще пару секунд… Умеет она подбирать сочетание. Кожа, волосы, духи. Что-то нужно было сказать, скрыв свой долго тянувшийся вдох памяти:

  • Вот откуда нашептываются родственные иголочки внутренних ассоциаций, – мелодичная мысль из ниоткуда.
  • Что это ты закрутил за фразу? – остановившись, чуть склонив голову набок и беря меня за лацкан пиджака, проговорила, играя на гласных, она. – Хитришь?
  • А мужчина не должен пугаться злых женщин. Он должен стараться быть выше, должен быть добрее на столько, насколько необходимо, чтобы злость амортизировалась добротой, лаской, улыбкой, – сделал я шаг вперед; ей пришлось взять меня под руку и пойти рядом. – Злая женщина – не навсегда. Ее делают злой обстоятельства.

Мы спускались в холл по винтовой лестнице, прозрачной как с боков, так и снизу. «Эротичность граничит с эксгибиционизмом, – подумал я».

Приехав в этот европейский, вышколенный цивилизацией и многовековой культурной полировкой, город, мы знали, что будет нелегко, что вряд ли многое изменится от фирменного европейского «многозвездочного» сервиса, стен и мостовых, дышащих веками и страстью многоголосья чувств, отраженных и выпитых залпом с первым нашим шагом вместе, в него, в город.

Спускаясь по лестнице, я слушал уже почти спокойные ее слова. Но не о главном.

  • Да, делают, согласна. Я вот не могу понять, как женщина может уйти от злости, если она уже зла, вернуться из этого состояния? Скажи мне, плиз, как ты думаешь?

Нужна была размеренность разговора, чтобы не выдать себя. Не выдать себя ей. Не выдать сейчас то, о чем я думал с первого шага с трапа самолета в аэропорту вначале, а потом из такси на улицу этого странно влияющего на меня города.

И на нее, мне казалось, тоже. Поэтому я говорил:

  • Да, конечно же, я за то, чтобы человек, будь то мужчина или женщина, любил себя. Можешь любить себя, сможешь и другого. А насчет злости… А злость ли это?

Лестница закончилась. Началась дорожка, скрадывающая шаги, как и везде, в этой гостинице, прожженной насквозь мыслями тысяч живущих в ней, думающих о разном, а говорящих одно и тоже.

Я продолжал:

  • Многое ты знаешь из того, что происходит в отдельно взятом мирке между его обитателями? Наедине. Да и внутри тоже. И причины так называемой «злости» кроются глубже. Там, где у женщины живет ее интуиция, а у…

Она внимательно посмотрела на меня, почти догадавшись.

  • …мужчин – принижение смысла.

Поэтому я говорил вокруг. И думал рядом. Думал о том, почему мы вместе. «А мы вместе?» – вспомнилось. Мы как-то не говорили об этом прямо. Не говорили и о том, как называть вот это «вместе». «Вот скажи мне, мы не чужие?» — вспомнилось.

  • Эй, очнись! – она чуть подтолкнула меня. – Помнишь, ты вчера обещал мне сказать?
  • Хуже другое, проблемы мирков наших, оказывается, могут быть женскими, – как-бы очнулся я.
  • В каком смысле женскими?!
  • Женскими – это даже не проблемы мирков уже. Это слезы, обида, сопереживание, боль и где-то даже садомазохизм. Прилюдная боль, прилюдные слезы с сопереживанием. Иногда это может быть даже приятным. Не знаю, хорошо это или плохо. Веселое и солнечное в этих мирках не приживается почему-то.

Она удивленно смотрела на меня, а я, убыстряя темп, спешил сказать, казалось наболевшее, истомившееся ожиданием свободы:

  • Когда рядом пересмешники, пусть и отчаянно красивые, флирт, пусть даже ярко расцвечен и выверен до миллиметра, игра на грани дозволенного, и, с другой стороны, боль, слезы, одиночество. Когда рядом узор слов легче ажурной лесной паутинки и боль, и слезы, и одиночество.

Тишина и ожидание.

Она притягивает и целует меня, словно пробуя на вкус пробивающуюся на пустом месте страсть. Целует и замирает, чувствует ответ, смакует приобретенное, как настоящий коллекционер шедевров виноделия. Только вместо вина истонченное в пульсирующую венку  сладострастие. Сам знаю, что вкусно. Дарю, потому что вкусно. Берегу, потому что вкусно. Голос ее близко и я хочу ее. Голос, насыщенный желанием.

  • Каждый живет так и там, где ему нужно, где он может, где ему хорошо. Мне кажется, что, тем не менее, в таких мирках с женскими проблемами, как ты говоришь, всё достаточно гармонично. Плачут, ласкают свою боль, мечтают, ждут, надеются…

Никто не обращал на нас внимания, словно остановившиеся целующиеся пары были здесь бесплатным приложением к сервису отеля.

Нас должна была ждать машина. Администратор – сама любезность. Ее даже таким словом и называть не хотелось. «Да, через пять минут… да, как скажете… да, я вас приглашу». Мы отходим к зеленым насаждениям и мягким креслам. Но сидеть не хотелось. Неслышно подошла официантка с напитками: «Что выпьете? Воды? Ананасового сока? Минутку!» Повернувшись к витражу во всю стену, я говорил что-то, заглушая возбуждение:

  • Это не моя позиция. Я просто объяснил возможную позицию других. Я за любые мирки, большие и маленькие, а главное, разные, – говорю это что-то и рассматриваю почти прозрачную под дневным светом настенную мозаику отеля. «Так и люди на свету, по-разному его пропускают. Посмотришь на свет и все видишь…»
  • Понимаешь, меня гнетет другое, – разворачивает она меня к себе и я беру ее ладони в свои – «холодные… волнуется». – Когда пытаются руководить этими мирками, в том числе, иногда и мужчины, ничего из этого не получается. Зная женщин, их мирки, и проблемы этих мирков, они пользуются тем, что женщина постоянно ждет. Надеется. Женщинам нужно выработать какой-то стиль и разумные ограничения. Но нельзя истерию оставленной женщины с неумеренными амбициями выставлять во главу угла. Я так считаю. Подумай сам.

Я думаю. «Получается, что руководством мирков можно обозвать любое обсуждение поступков женщины, женщиной ли, мужчиной ли, даже крокодилом ходячим, если бы он умел говорить по-человечьи».

Усмехаюсь и говорю:

  • Чем разнообразнее это все будет, тем лучше. Может быть, твой мирок завидует тебе? А ты, пытаясь им руководить, еще больше нагнетаешь атмосферу. Менять часто мирки тоже плохо.
  • Ты думаешь, меня они ревнуют?
  • А тебе это льстит?

 

* * *

Сок был терпким и холодным. Она делала глотки аккуратно, поглядывая сквозь бокал мне прямо в глаза. На удаляющуюся официантку тоже было приятно смотреть. К тому же, девушка, оглянувшись, улыбнулась, открыто и свободно. Моя улыбка родилась непроизвольно и в ответ.

  • Знаешь, однажды я влюбилась. Это долгая история. Так на первом свидании мужчина сказал: «Интересно, как мы с тобой будем расставаться». Мне кажется, что главное для женщины уметь достойно уйти… или…
  • Или?
  • Или отпустить мужчину, — сказала, отвернувшись. — Когда видишь в какой-то мере подноготную каждой в большинстве случаев из достаточно банальных историй, все эти уколы в адрес мужчин кажутся просто, извини, глупыми. Хочется сказать: «Может, оставишь уже его в покое?»

Сок терпкий… свет прозрачно пульсирует через матрицу витража, близкий голос, доставляющий наслаждение интонациями…   улыбка, удаляющейся юной беззаботности – что еще надо мужчине?

  • Мне даже жалко иногда мужчин, – она присаживается в мягкое кресло и выверено бросает взгляд мне за спину, тоже провожая оценивающим взглядом девушку с подносом и с полуоборотом красивой ее головки в нашу сторону, – когда так его достают, что он, бедный, примитивно сбегает!

«А что, наверное, это выход. Что мужчине нужно? Настолько мало, что и сам вопрос – дать или не дать? – становится риторическим, — думаю я, усмехаясь».

  • А насчет, «ревнуют» и «льстить». Они хоть знают, к кому ревновать? – думает вслух она.

Я закрываю глаза, облокачиваюсь о стойку.
Взрылась вчерашняя ночь.
Самолет, приземляющийся в 23.20…
Ранее договорились, что не встречаем друг друга в аэропорту, поэтому сразу: нетерпение…
темно-красные розы на бегу…
такси с таксистом, читающим бумажку с адресом…
площадь Страз, гостиница Снов…
Она сидела в холле, почти что там же…
почти так же, как и сейчас: расслабленно, легко перекрестив ноги,
поглаживая полупустым бокалом кожу кресла,
смотря, но еще не видя…
На нее хотелось смотреть, и я поставил дорожную сумку на пол…
Десять, может быть, секунд и она бросила взгляд на вход…
Целуя и впитывая в себя ее нежность встречи, я ясно понимал, что… это то, что называется близостью. «Нет, не чужой, — вспомнилось».
Полпервого. Горячие струи душа. Стекающие капли усталости… до прикосновения.
Ее слова: «Как же я соскучилась!»
Обнажающаяся спина ее и дорожка поцелуев по ложбинке позвоночника вниз.
Ее голос достигает мое сознание постепенно, как звуки внутри тумана, ползущего по дороге и зеленой поляне в утреннем лесу.

  • А насчет – «ревнуют» и «льстить». Они хоть знают, к кому ревновать? – повторяет, уже не думая, а задумываясь, она. – Объект еще найти нужно. Именно найти. Потому что, часто его просто нет.

Прелестница с администраторского кресла делала мне знаки и уже хотела прислать кого-то с извещением о свершившемся факте прибытия машины. Жесты ей удавались – грациозные взмахи кистью руки с фиксацией уходившего вверх указательного пальца. Не захочешь, а подойдешь.

  • Машина пришла, пошли?
  • Вот и отлично. А то мне тема наша стала казаться бесперспективной… на сегодня. Поцелуй меня.

 

* * *

Мы намеревались, все что угодно пропустить, все что угодно послать к чертям, если нам времени покажется мало, но… не этот замок 12 века, возвышающийся, как говорилось в буклете, на одном из трех холмов, окружающих этот город. Вокруг холма лес. А в замок ведет единственная дорога, тоже 12 века, только немного восстановленная. Сорок минут пути на машине – это было почти рядом. Строгий черный цвет машины и простор внутри угадывал «немца». Обитый светло-коричневой кожей и окантованный деревянными островками салон его был одновременно и прост, и комфортен. Мне нравилось, когда она, прижавшись, опускала мне голову на плечо и закрывала глаза. Она любила в это время что-то нашептывать, почти что себе, но я слышал.

  • Понимаешь, если бы мне было не комфортно, я бы сказала: «Ребята, есть идея: накручивания из области женской интуиции просьба озвучивать без моего присутствия, хорошо?»

Мы ехали быстро и должны были попасть в замок быстрее, чем рассчитывали. Водитель явно хорошо знал дорогу и возил гостей туда не в первый раз.

  • Умная женщина тем и отличается, что не доводит дело до истерики. Она просто не позволит себе опустится на этот уровень, – провоцирую ее иронией.
  • Только попробуй еще и ты меня обозвать, какой-нибудь там, умной. И я взорву тебя! – она шутливо повысила голос.
  • Я же не говорил, что это ты! Я озвучил интуицию, но мужскую.
  • Испугался? Ну-ка, ну-ка, ответь-ка мне насчет ревности, мне страшно любопытно.
  • Давай.
  • Что значит – давай? Я у тебя спрашивала, вспомни.
  • Ты спрашивала о том, знают ли женщины к кому ревновать мужчин.

Молчит, ждет.

  • А зачем объект? Кстати, мы затрагивали, по крайней мере, несколько аспектов, связанных с понятием ревность.

Ждет, молчит.

  • Ревнуют иногда наугад, а вдруг? Ревнуют к вниманию, к «получилось, но не у меня», это уже вперемежку с завистью. Ревнуют к предполагаемому объекту, – говорю непререкаемую истину – не поспоришь! Ей удалось бы, но я специально увожу немного в сторону. – А что значит, достойно уйти? Вовремя?
  • Нет, не вовремя. Уходить всегда, наверное, не вовремя. Без истерик. Сказать спасибо за всё, а ведь обязательно есть за что. И уйти. А уж тем более, отпустить мужчину.
  • А это и есть вовремя, – завожу разговор в строгую спираль.

Она задумывается. Мимо пролетают уже улочки окраин. Еще пять минут и мы выскакиваем через развязку на трассу. Шофер седыми бакенбардами и солидным и рациональным стилем вождения молча заверял нас, что все у нас сегодня получится. Наш разговор заканчивался ее умиротворяющей улыбкой и закрывающимися глазами:

  • Хорошо. Что бы я с тобой спорила? Из-за каких-то там уходящих мужчин.

 

* * *

 

  • Ты спишь? – тихо спрашивает она, прерывая тишину.

Мимо пробегали стройными рядами еще зеленые деревья. Машина бесшумно неслась по дороге, шум ветра укачивал, но я не спал. Мы не молчали, мы разговаривали без слов. И вдруг я ощутил… умиротворение, мгновенно стал легким, как перо из крыла ангела, и взлетел ввысь. Все суетливое и земное отдалилось, осталось внизу. Интересное состояние.

  • Не очень… — отвечаю и прерываю свое вознесение.
  • Вот вопрос: почему женщина всегда остается рядом с соперницей, а иногда и с соперницами, и не прекращают общения с ними? Только без легкой иронии, и без тяжелой, хорошо?

Я поцеловал ее в макушку и она удивленно взглянула на меня.

  • Я тебя чувствую, – пробормотал я. – А… вопрос? Я даже знаю его истоки.

Она промолчала, опять опустив голову мне на плечо.

  • В этом женская дружба и состоит. Шучу. Если, конечно, дамочки не начнут вредничать. Хочешь – используй, хочешь – дружи. Только не доводи до откровенной злобы и предательств.

Она молчала, хоть и выдала себя реакцией, закусив нижнюю губку.

  • Понимаешь, если ты проходишь через меня, значит ты со мной. И мужчина ты, или женщина, не имеет значения, – сказал я.
  • Скорее всего, так… — задумалась. Согласилась?

Давний спор о ревности, не о ревности, и о «неревности», о «принадлежании» и о принадлежности, о влечении и доверии, о страсти и «сострастии», о любви и позволении любить перерос в вечный и существовал уже независимо от нашего желания. Мы возвращались к нему в самые разные моменты, в мыслях, в письмах.

  • Я не переношу, когда плачет женщина, – продолжал я, – я не смогу долго находится там, где слезы. Или все сделать, чтобы она не плакала или уйти. Легкая грусть – это другое. Это полет с полузакрытыми глазами, это невесомость от ощущения сопереживания, это ожидание просветления, хотя и так хорошо. А периодическое буйство солнца — смех, ирония, кружение, водоворот улыбки — разве это не может не нравиться?

Она улыбнулась и опять промолчала. Опять согласилась.

  • Тогда ты все понимаешь. Просто нужно время… мне, – произношу.
  • Я не тороплю. Я просто жду. Так, тихонечко, — ее интонация стала легкой.
  • Как кошка, свернувшись в клубок и поглядывая иногда, так, снизу… не специально?

Она изогнулась в спине, потянулась, откинувшись на спинку сидения машины, потом, вдруг быстро подогнув ноги и скинув туфли, легла, положив мне голову на колени, как бы спрашивая всей собой: «Так?»

  • …и изредка трогая лапкой. И еле заметно двигаясь, прижимаясь.
  • А иногда вдруг резко вставая, выгибая спинку и быстро ложась в клубок, но уже на другой бок, отвернувшись.
  • Бывает. Может, она подсознательно не хочет надоесть.

Я положил свою руку ей на голову, немного взъерошил сначала, потом стал гладить. Заурчит?

  • …или она чувствует спинкой и слышит каждый шорох, зачем смотреть? – говорю, глажу.
  • Ну, она чует запах, наверное, запах ситуации, – она закрыла глаза, повернулась, уткнулась в меня, обняла и застыла.

Машина выбиралась на холм легко, одновременно лес редел и впереди открывался прекрасный вид. Замок был как на ладони. Вокруг него никого и ничего не было: в окнах не было света, и он казался каким-то нереальным, почти призраком, пришельцем из прошлого. Интонации менялись по мере приближении машины к замку, к воротам и рву.

  • Но я знаю, что ты не кошка.
  • Нет, не кошка. Но иногда… – она приподнялась на руках. – Приехали?
  • Почти. Иногда ты превращаешься в ту, которая не может не увлечь… в пропасть.
  • Тебя?
  • Нет.
  • Знаешь. Тебе не кажется, что мы можем с тобой иногда разговаривать без слов? – садится рядом.
  • Кажется.
  • И мне – тоже.

* * *

Мы в номере. Сидим в креслах, не включая свет. Замок впился в нас и не хотел отпускать. Даже вспоминать не хотелось, все и так помнилось, жило.

  • Почему сидишь в темноте? – говорю я.
  • А ты? Ты тоже сидишь в темноте. Быстренько согласись со мной.
  • Да-да. Соглашусь со мной. Ты же не любишь давления, а сама да-а-авишь. Женщине можно?
  • Я не давлю, не говори так, пожалуйста. Я действительно не давлю.
  • Верю.
  • Я не хочу включать свет.
  • Хорошо, не включай.
  • Мне так захотелось. Может мне так захотеться?
  • Может, конечно, может. А может быть, все-таки, включить свет?
  • Включи…

До самолета оставалось еще почти три часа.

 

2001 год