Паузы в разговоре

 

Диалоги всплывают в памяти сумбурно. Окружающее их клубится незавершенным этюдом, не прорисованными образами. Только фон, только желание подчеркнуть интонацию, смысл и подтекст слов.

Кафе. Подвальчик с уютным интерьером в версальском стиле. Несколько больше, чем нужно витиеватости в оформлении. Излишняя серьезность у официантов. Нравились смягченные полутона в их голосах и в фоновой вивальдиобразной музыке, забиравшейся внутрь. Она выбрала столик у окна и усаживалась на вычурный стул так, чтобы видеть зал. Усмехнувшись, зная, что я не люблю, когда женщина курит, она достает длинную светло-голубую пачку с тонкими темно-коричневыми сигаретами и ждет, посматривая на меня, когда официант зажжет перед ее побледневшим, а от этого несколько отчужденным, лицом огонь. Выдохнув первый глоток дыма, она снова улыбается и молчит.

  • Ты очень хорошо чувствуешь ритм беседы, – говорю я, – и если он нарушен, если акцент не там поставлен… или мысль можно трактовать двояко, и вторая трактовка тянет мысль не туда…

Клавесин и скрипка дают возможность мне говорить дальше почти под аккомпанемент кротости и изысканности.

  • И ритм нарушен. Ритм просит пить. Ритм устал и уснул. Конечно, появится другой ритм… или этот проснется. Однако потерянного не вернуть. Движение сделано, пусть даже ритм и уснул от этого. А ты знаешь, что молчание тоже подчинено ритму?

Молчит. Полное впечатление, что Версаль вошел в нее, подчинил. Я тоже замолчал.

  • Ты меня уже ненавидишь? – почти нараспев прервала молчание она.
  • А есть за что?
  • Нет. Пока нет.
  • А почему ты решила зайти в подвальчик?
  • Захотелось, я думаю. Мне здесь думается.
  • Я, наверное, тебе мешаю.
  • Нет, я так, плывуще…
  • Плывя?
  • Нет. Это иное. Похоже на созерцание облаков, одновременно идя по улице куда-нибудь.
  • Параллельное движение. Это действительность? Это – потенциальная действительность, — умничаю я. — А вот еще облако, за которым мы следим. Куда оно, ты думаешь?

Облако в виде молодца в обтягивающих рейтузах белого цвета проследовало через весь зал и скрылось за входной дверью. Я замечаю переход улыбки в серьезность. В течение минуты. Вот еще улыбка и игра глазами со мной, с входящими, с официантами и даже поваром, вынесшем в зал приготовленное для кого-то специальное блюдо. А теперь вдруг в ее глазах пустота, отрешение.

  • У меня странное настроение, – медленно, словно смакуя каждое слово, говорит она. — Ты веришь в Бога?
  • Скажем, да… Но это не вера без сомнений.
  • Я… Я, наверное, не в Бога, — затягивается она очередным глотком дыма. — А, скажем так, в какую-то высшую силу. Меня поражает иногда, с какой любовью она ко мне относится и как безжалостно наказывает. Когда я сама знаю, что я не права, по большому счету, не права.
  • Мой Шутник – это тоже что-то высшее. Создатель, Великий информационный слой, – говорить этого не хотелось, но ее глаза жаждали откровений. — Я общаюсь с Ним. Иногда на равных. Но ничего не могу сделать с его десницей. Придавит, так придавит. Причем не меня лично. Пока что. А окружающее, близкое мне, родное, ценное для меня.

Ее молчание опять леденит. Оно глубоко и насыщено.

  • Что с тобой? — спрашиваю, чтобы нарушить холод. — Старайся никогда не винить себя в происшедшем.
  • Я не виню. Я просто удивляюсь. Ко мне приходили, — выдержав паузу между затяжкой и отведением сигареты в сторону, говорит она.
  • Кто? Что?

Приносят тарталетки и чай. Тарталетки в вазонах, чай в отдельном пузатом фарфоровом чайнике. Становится тепло от возможного прикосновения к горячему и наши руки одновременно тянутся к нему: сначала мои, а на мои – ее, накладываются греясь. Но ненадолго. Чайник горячий и я отдергиваю руки. Но этого оказалось достаточно, чтобы в глазах ее зажегся огонек. Она снова улыбается и, улыбаясь, опять кладет свои руки на мои.

  • Обжегся? – и с паузой, — коллега приходила. Можно я у тебя спрошу?
  • Да…
  • Тот разговор. Наш утренний сегодняшний. Про признание в любви. Это ты про письмо? Как ты узнал?
  • Если его так можно назвать. Я просто знал, что оно к тебе пришло.
  • Так назвать можно что? Письмо или признание? Я его совсем не знаю…
  • Кого?
  • Автора.
  • Признание было настоящим. Ты просила его назвать имя, шепотом. А он в ответ попросил не спешить.
  • … я пытаюсь мысленно нащупать его имя. Борис? Илья? Не знаю, но это многое скажет.
  • Ни о чем не скажет. Если его назвали не правильно.
  • Ты смотришь не с того конца. Имя во многом определяет судьбу. Есть такая теория и в чем-то она верна.
  • Может быть, не хочу спорить. Но теория имен, и подстраивания составляющих души под него, мне не близка. Всегда интересна тайна и потеря, вызывающая ожидание.
  • Это не так прямолинейно. Подстраивание. Тайна, тайна интересна до какого-то момента…

Она опять молчит, углубившись в себя. Иногда посматривает на меня, словно ища подтверждение только ей ведомым выводам и умозаключениям. Похоже, что она по крупицам и в несколько минут собирает сотни «за», а возможно и сотни «против» для решения чего-то важного, ждущего своей участи в прекрасной ее голове. Она не со мной. Она меня не слышит, или слышит, но не хочет этого показать.

  • Скорее всего, момента этого ждут с трепетом, а дальше – ожидание другого момента, переходного, — говорю я промежуточную фразу.

И тут же с другим акцентом и тембром:

  • Твои паузы в разговоре… энергетическое зомбирование?

Она бросает взгляд потревоженной росомахи и…

  • Я ухожу.

Она часто так. Быстро меняется, странно додумывает, чутко дочувствовает. Ее поступки почти всегда непредсказуемы. Потому что она… Женщина. На столе остается остывающий чайник, нетронутые тарталетки и еще дымящаяся тонкая темно-коричневая сигарета.

Через пять минут звонит мой мобильный…

  • Не сердись, — доносится из трубки. – Вечером созвонимся?
  • Да, конечно, — говорю я.
  • И не плачь там… по мне, сильно, – улыбается она.
  • Не буду.
  • Не будешь? Неужели не будешь?

 

2001 год

С Рождеством Христовым!
Со Старым Новым Годом!
close
advs